Громыко Ю.В. Мыследеятельность: курс лекций. — В 3-х кн.: Кн. 2. Введение в методологию. — М.: Пушкинский институт, 2005. — 480 c., ил. ISBN 5-94679-016-1

Лекция 3. РЕФЛЕКСИЯ КАК ПРОЦЕСС РАЗВЕРТЫВАНИЯ САМИХ СТРУКТУР ДЕЯТЕЛЬНОСТИ

Громыко Ю.В.: В прошлый раз я рассказывал о теоретико-деятельностном подходе и обсуждал, как с его точки зрения анализируются процессы управления, рассматриваются такие большие социокультурные образования, как сфера деятельности. Сегодня я продолжаю обсуждать программы, разработанные с применением теоретико-деятельностного подхода.

Очень интересной была полемика (1965-1975 гг.) о том, что такое рефлексия. В соответствии с философской традицией ударение в этом слове ставится на втором слоге: рефлексия. Поскольку в ММК теоретики деятельностного подхода выработали свои термины, резко отличающиеся от традиционных, ударение в этом слове там стали ставить на третьем слоге: рефлексия.

Одним из основных идеологов подхода к рефлексии является Владимир Александрович Лефевр. Сейчас он работает в США и ведет там довольно странные исследования. Эмигрировал в конце 1970-х гг., прижился там, вышла его книга «Феномен человека», в которой он рассуждает о различных психофизиологических моделях рефлексивных процессов. В 1990 году приезжал в Москву.

В этой лекции я буду рассматривать исходные взгляды, сформировавшие подход Лефевра к изучению рефлексии. Основная идея у Лефевра возникла, когда он служил в армии, попадал там в различные передряги и никак не вписывался в общую армейскую жизнь. Его заинтересовал вопрос, как мыслит, разрабатывая военную стратегию, например, представитель генштаба. Он пытался этот процесс схематизировать и ввел представление о планшете и плацдарме.

По его мнению, чтобы описать замысел и построение некоторой военной операции, нужно различать плацдарм, на котором эта операция в действительности осуществляется, и планшет, на котором обозначается всё происходящее на плацдарме. Если планшет принадлежит генштабу стороны А, то на своем планшете он анализирует и помечает всё происходящее на плацдарме А и одновременно строит определенную стратегию действий на этом плацдарме. То же самое делает и другая сторона. Каждую сторону мы на схеме изображаем двояко: как действующую силу на плацдарме и ее изображение наряду с другими силами на планшетах.

стр. 98

Чтобы иметь четкую картину развертывающихся на плацдарме действий, надо каждой стороне тщательно отражать всё происходящее на планшете. То есть существует плацдарм, как некая объективная реальность, и очень важно собирать всю информацию о происходящем на нем, последовательно и скрупулезно наносить ее на планшет. И с этой точки зрения, вроде бы побеждает тот, кто обладает полнотой информации, учел все констелляции, сочетания самых разнообразных, представленных на плацдарме сил.

Но с определенного момента мысль строится иначе. Возникает вопрос: а как противоборствующая сторона В отражает на своем планшете всё происходящее на плацдарме, как она понимает и рассматривает развертывание операции и свое взаимодействие со стороной А, как она это анализирует? То есть для стороны А важнейшее значение имеет (плюс к информации о действиях на своем плацдарме) информация о том, каков штаб стороны В, каковы его возможности, как он отражает на своем планшете расстановку сил на плацдарме В, какой анализ проводит, какие стратегии закладывает. Эта информация может оказаться для победы более значимой и решающей.

То есть в штабе А учет действий штаба В отображается планшетом штаба В, изображенным на планшете стороны А. Отсутствие планшета В свидетельствовало бы о том, что штаб В не занимается анализом происходящего на плацдарме, что там нет рефлексивного органа анализа и понимания ситуации. Из этого неизбежно вытекала бы и специфика стратегий штаба В. В таком случае стратегии хаотичны, возможны повторения ошибок, нет разведки, не вырабатываются прогнозы, то есть отсутствует функция, связанная со способностью предугадать, как будет строиться поле дальнейших действий. Следовательно, информация об отсутствии у штаба В планшета тоже очень важна для стороны А.

Так же и в случае политических взаимодействий — руководителям любой партии очень важно знать, обладают ли противоборствую-

стр. 99

щие партии аналитическими группами и каковы возможности этих групп.

Лефевру, имеющему математическое образование, было очень важно разобраться именно в этом: что означает, когда на планшете изображено только происходящее на плацдарме, и что меняется, если кроме этого на планшете изображается планшет (или его отсутствие) противоборствующей стороны, то есть зафиксировано наличие у нее рефлексивного органа анализа и результат работы этого органа.

Так Лефевр ввел понятие о рангах рефлексии. Это был совершенно новый поворот в анализе сознания. Оказалось, что для анализа сознания надо найти тип операций, им осуществляемых.

Рефлексивные ранги могут быть разного уровня. Нулевой ранг рефлексии означает наличие у человека непосредственного знания о происходящем на плацдарме. Первый ранг рефлексии у человека, анализирующего ситуацию на плацдарме, появляется, когда он начинает учитывать аналитические возможности противника. Тогда всевозможные конфликты и столкновения до непосредственного взаимодействия на физическом уровне сначала развертываются и проигрываются в сознании, в процессе рефлексии.

До перестройки я контактировал с руководителями военно-морских операций достаточно крупного масштаба. При проведении военно-морских учений мы и наши противники обязательно изучали возможное реагирование другой стороны. Например, начиналась атака на катерах или крейсерах в сторону нашей границы. Командующий нашим флотом должен был принимать решение, как реагировать. Принципиальным являлось знание о том, какую стратегию осуществляет другая сторона, в каких допусках реагирования и контрреагирования она действует, например, как она для себя проигрывает, в том числе, и реакцию советского Генерального штаба в случае подобной пробы. Американские и советские военно-морские чиновники друг друга хорошо знали и понимали, что войны может и не быть, но очень многое определялось и характером реагирования во время такой пробы. Для обороняющейся стороны основным было понимание, до какого уровня будут пробовать, каковы допуски этой пробы. И учет того, как нападающие просчитывают способ анализа этой ситуации советским штабом, — это уже второй ранг рефлексии. Это область военной разведки и военных прогнозов специальных аналитических штабов.

Подобного типа способы работы осуществляются и в спорте — так готовят высококлассных боксеров, рассчитывают способ поведения на футбольном поле. Ситуация строится на анализе возможного нападения партнера на ринге, на учете его аналитических возможностей. Но в случае с боксом, в отличие от военных операций, рефлексивный анализ не может быть оторван от способа действия. Боксер, который что-то рефлексивно высчитал, обязан переводить это рефлексивное знание в непосредственное действие на ринге. Известны случаи, позволяющие проиллюстрировать это более выпукло. Например, тренер говорит боксеру: учти, что твоего противника в свое время тоже готовил я, поэтому рефлексивный код у него точно такой же, как у тебя,

стр. 100

из-за этого результат поединка будет определять, в том числе, и молниеносность твоего реагирования.

Все пункты, связанные с рыночной экономикой и вообще с экономическим поведением социальных субъектов на рынке, в сегодняшней западной экономике строятся на такого же типа рефлексивных расчетах, когда приходится анализировать, как контрагент просчитает агента, и закладывать это в определенную стратегию действия.

Это разделение на планшет и плацдарм и идея рефлексивных рангов были только началом постановки основных вопросов, только обнаружением некоторой области изучения. На мой взгляд, Лефевр двигался достаточно фундаментально и ему было важно то, что он действительно что-то нашел.

Важно заметить, что до этого вопрос о рефлексии был прерогативой философии. Первоначально идея поворота сознания на себя появилась у Локка, она начинает философскую традицию Нового времени. Рефлексия связывалась с тем, что сознание обращено не в мир, а начинает интересоваться тем, как оно само (сознание) видит мир. Дальше это развивается в немецкой классике, потом выходит в современную философию, где, с одной стороны, Хайдеггер, а с другой — Гуссерль обсуждают рефлексивную функцию. Но так как этим занимались исключительно философы, рефлексия была достаточно эзотерической функцией, и было непонятно, какое место она занимает в повседневной жизни людей.

Принципиальный ход Лефевра, открывшего новое поле исследований, показал роль и место такой работы сознания, которую он называл рефлексией, в постоянной повседневной жизни и многих сферах деятельности. Учет самого характера работы по отображению происходящего в ситуации и анализ рангов этого отображения позволяют очень многое понять в устройстве самой этой ситуации. Оказывается, ситуация связана не просто с расстановкой сил на плацдарме, а с анализом систем рефлексивного отображения.

Демонстрируя эту феноменологию, Лефевр разработал своеобразные задачи, показывающие, что рефлексия совершенно точно является элементом профессиональной работы. Я уже обсуждал в этом плане военное дело, спорт и экономику.

Четвертая область — это работа средств массовой информации. Специально осуществляется информационный вброс и просчитывается реакция на этот вброс. Это самый простой случай, когда рефлексия не нужна и с сознанием работать очень просто. Таким простым является сознание советских людей. Несмотря на всю ложь коммунистической печати, у нас было сформировано очень простое сознание, либо полностью доверяющее прессе, либо полностью отрицающее ее, — игра на черно-белых тонах. С таким сознанием работать очень легко: нужно просто менять код, то есть объяснять, что газета стала самой правдивой, разоблачает все тайны, демонстрировать это, а потом печатать любую информацию. И сознание будет реагировать на это абсолютно пластично — точно так же, как на коммунистическую печать. Более того, жить в определенном сомнении, давать себе отчет в том, что тебя

стр. 101

дурачат, — это требует определенного психического, душевного напряжения, к чему советские люди не готовы (сейчас начали, правда, происходить некоторые изменения).

Рефлексивный анализ, введение первого ранга рефлексии при изготовлении информационных документов начинается с того момента, когда нужно просчитать возможную контрреакцию на вброшенную информацию. Когда рассчитывают: я вбрасываю такой-то материал, человек его читает и говорит: «Это позиция газеты, она связана с тем- то и тем-то, поэтому информация искажена». Чтобы информация прошла, такая читательская позиция должна быть снята. Для этого надо поработать с выявленными ключевыми блоками, вызывающими критическое отношение, создающими систему фильтров.

Второй уровень рефлексивной работы тоже просчитывается, есть и такого типа специальные службы. Это работа не на обывателя, а на определенный круг интеллектуалов — читателей, которые могут сами проделать все вышеприведенные мной рассуждения и сказать: хотели сделать вброс такой-то информации, но, предполагая на него критическую реакцию, произвели коррекцию, попытались эту реакцию снять.

Меня уверяют, правда, я сам таких материалов не видел, что существуют материалы, которые готовят и на третьем уровне рефлексии.

Предполагается, что достаточно большая часть населения испытывает непосредственное доверие к прессе, на нее можно работать без всяких рефлексивных рангов. Следующая часть, тоже достаточно большая, обязательно анализирует достоверность информации с точки зрения первого ранга. Для воздействия на этих людей надо просчитать, какие блоки вызовут критическую реакцию. Есть, наконец, небольшая интеллектуальная элита, которая может сопоставить информацию из разных источников и самостоятельно восстановить характер проделанной в печати работы при создании этой информации. С этими людьми надо строить тоже определенную работу.

Почему информацию называют энной властью? Именно потому, что она определяет характер поведения, реакций, способы действия людей. Я всё жду, когда у нас появится рефлексивная реклама. Сначала выпускается призыв к чему-то. Например: играйте в Лотто-миллион! Потом просчитывается ответная реакция человека, который говорит: «Ну, да, вот еще глупости — выиграть миллион за десятку». Тогда делается следующий ход, чтобы снять этот блок и т.д., появление рефлексивной рекламы будет говорить о том, что мы вышли в этом плане на уровень 1920-1930-х гг. на Западе. Там в это время как раз начинались такие рефлексивные игры.

Для Лефевра очень важным было выявить саму эту феноменологию. Он иллюстрировал всё это довольно просто. Представьте себе, говорил он, что все жители города N совершенно точно знают, что в их город приедет цирк, и абсолютно уверены в достоверности этой информации. Что изменится после того, как в газете будет напечатано, что в город приезжает цирк? Вроде бы — ничего, ведь и так все это знали. С точки зрения Лефевра, ситуация радикально меняется, потому что теперь-

стр. 102

то все знают, что не только они знают о предстоящем приезде цирка, но и все остальные в городе тоже наверняка знают об этом. Знание о знании других людей — это объективный, вне меня, информационный репер, к которому я могу теперь апеллировать, просчитывая поведение других людей. Наличие этого существенно меняет ситуацию.

Лефевр достаточно быстро вышел также на понимание важности рефлексивных процессов в конфликтных ситуациях. Когнитивную конфликтологию основал Александр Раппопорт.

Классического типа конфликтной ситуацией является так называемая дилемма узника. Два человека, подозреваемые в совершении совместного преступления, попадают в разные изолированные камеры. Каждый из них не представляет, как будет вести себя на допросах его партнер. Если каждый из них будет отрицать свою вину, их накажут незначительно, так как есть некоторый уровень подозрений и частичные показания свидетелей. Если один из них признается и свалит вину на другого, то он отделается небольшим наказанием, а на второго ляжет основное наказание. И, наконец, если оба признаются, большие сроки получат оба. Лефевр показывает, как в этой ситуации может строиться поведение этих людей на допросах в связи с их попытками просчитать поведение другого.

В результате таких исследований становится понятно, что нужно фактически делать дальше: каждый должен строить некоторый тип рефлексивных исчислений, где сами ранги рефлексии можно просто исчислять и создавать некоторые формулы. Собственно, Лефевр пошел по этому пути, первый придумал ряд рефлексивных исчислений. А скажем, другой его ученик, которого звали Фима Фрид (он, к сожалению, погиб), даже придумал тип возможных задач, с которыми можно работать с детьми в школе. Я хочу пример такой задачи привести, потому что она очень занятная:

«Два человека сидят друг против друга; между ними — карта, на которой изображены два натуральных числа, так что каждый видит только одну сторону "лица", — два соседних натуральных числа; как-то подсмотреть, увидеть, забежать игроки не могут. Один говорит другому: "Я не знаю твоего числа". Второй ему отвечает: "Я знал, что ты его не знаешь". Тогда первый говорит: "О! Тогда я знаю твое число". Через некоторое время второй говорит: "О! тогда и я знаю!" — Что это за числа?»

Можете дома попробовать решить. Задача интересная. Она обнаруживает наличие этой своеобразной рефлексивной логики, которая позволяет осуществлять просчет рефлексивных стратегий, которые осуществляет каждая сторона. И более того, превращает это в некоторый объективный операционализм, с которым можно работать. Он позволяет выявлять, как фактически такая неуловимая вещь, как сознание другого человека, превращается в нечто объективное, в процесс выявления, и так сказать, расшифровки и анализа.

Кроме таких моментов, я бы сказал, технико-прикладных, которые раскрывают некоторую достаточно сильную логику, выделяющую рефлексивные процессы, у Лефевра был ряд достаточно любопытных тео

стр. 103

ретических идей. В частности, он выдвинул ряд идей, связанных с вопросом о том, как у человека, у человечества, как в истории человечества генетически возникло сознание, каков механизм происхождения сознания. Идея заключалась в следующем. Происхождение сознания связано с ситуацией, в которой появляется лидер коллектива, которому становится важно не только руководить коллективом и понимать, что делают разные члены коллектива, общества, но и осмыслять и фиксировать самого себя как лицо, которое коллективом руководит, для того чтобы понимать, как к нему относятся другие члены коллектива, и какая возникает контригра, и вообще работа с ним. И вот как только возникает этот вопрос о том, как, собственно, устроен «я», который является лидером коллектива, который это всё понимает и видит, с точки зрения Лефевра, — это и есть первый рефлексивный ранг.

То есть возникновение первого рефлексивного ранга связано с происхождением структуры сознания, где сама способность лидера отображать ситуацию, которая объективно происходит в коллективе, еще оказывается связанной с фиксацией того, что он эту ситуацию отображает, видит и учитывает. А затем, в соответствии с учением Л.С. Выготского о моделях высших психических функций, происходит следующее. Эта способность, фактически отображать себя как рефлектирующее устройство, может интериоризироваться и передаваться другим людям.

И тогда возможны такого типа рассуждения, которые хорошо известны и связаны с заимствованием некоторой позиции. Строятся они по типу: «отец бы в этой ситуации сделал бы так». У психоаналитиков это называется присвоением архаического, или патриархального, сознания, но вообще это не что иное, как способ выявления определенного рефлексивного оператора в поведении и психике конкретного лица. Сначала выделен рефлексивный оператор, отображающий саму свою способность видеть расстановку сил в коллективе (то есть эта функция первоначально возникает в коллективе), а затем она может передаваться другим лицам, ими присваиваться и осуществляться.

С другой стороны, рассуждения о том, как устроен «планшет» и «плацдарм», привели Лефевра к гипотезе о происхождении языка. С точки зрения Лефевра, это происходило следующим образом. (Ряд таких идей, кстати, есть в плане анализа происхождения иероглифического письма, которое широко было распространено в Египте, у шумеров, в Вавилоне, и точно так же у всего ареала народов, населявших Древний Китай.) Представим, что два человека анализируют некоторую ситуацию, в которую они включены: есть плацдарм, на котором они находятся, и у них есть некоторый коллективный планшет, с которым они работают. И действуя с этим планшетом, они фактически вычерчивают устройство самого этого плацдарма, то есть выясняют саму эту ситуацию и ее согласуют. Другими словами, они обсуждают, какие силы находятся на плацдарме и как они согласованы друг с другом. А затем представим, что им нужно результаты этого анализа, связанного с обсуждением и определением того, что происходило на плацдарме, передать в какую-то совершенно новую, другую ситуацию. Что

стр. 104

в этом случае необходимо сделать? Нужно будет как-то деконструировать, разбить на какие-то элементы сам планшет, который содержит некоторую информацию о том, что происходило на плацдарме (то есть была построена некоторая картина). И окажется, что можно будет саму эту картину на планшете декомпозировать, то есть разбить ее на элементы и определить правила разборки этой картины на элементы и ее последующей сборки. При этом всё сделать так, чтобы каждый фактический элемент, с одной стороны, отражал полноту устройства данного плацдарма и был значим как таковой, а с другой стороны, мог бы, соединяясь с другими такими элементами, создавать некоторую целостную картину того, что происходит.

Вот достаточно краткое описание того, в каких областях строил свою работу Лефевр, когда намечал проблематику рефлексивных функций, выделяя и захватывая достаточно большую область, связанную с изучением рефлексивных процессов.

Но сразу проявился ряд моментов, которые, с точки зрения данной техники анализа рефлексии, невозможно было учесть и даже было не очень понятно, как с ними обращаться, если действовать подобным образом. Одной из таких техник, которые здесь приходится как-то учитывать и противопоставлять методам Лефевра, является следующий момент. Люди постоянно находятся в процессе коммуникации и не просто молчат и просчитывают, как каждый из них понимает некоторую происходящую ситуацию. (Кстати, этот момент с такого типа рангами и просчетами выражен в названии известного итальянского фильма «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю».) Но когда это всё как бы «сплющивается» в языке и восстанавливается цепочка: я знаю, что ты знаешь, что я знаю, — там исчезает очень важный для Лефевра вопрос о том, что именно каждый раз при этом операторе отображает сознание, что в нем фиксируется. Так вот, язык, к сожалению, этого зафиксировать не может, он к этому безразличен, либо надо вводить какие-то специальные языковые выражения, чтобы это подчеркивать.

И возникает еще один момент, связанный с коммуникацией. В коммуникации мы как раз имеем тот случай, когда происходит нечто другое. Как еще указывал Фихте, люди являются такими своеобразными существами, которые способны угадывать и как-то непосредственно чувствовать интенцию друг друга. В процессе общения возникает феномен, когда мы можем предугадывать, что скажет наш собеседник, куда он пойдет. Если обсуждать, за счет чего это происходит, почему я, слушая ту или иную музыку, читая тот или иной текст, могу в какой-то момент сказать, как будут эта мелодия или данный текст развиваться дальше. При определенной тренировке можно безошибочно угадывать, куда этот текст приведет. И хорошо тренированный полемист этой способностью обладает: он всегда видит, чувствует, как будет складываться и развиваться мысль его оппонента.

Таким образом, еще Фихте обратил внимание на то, что люди обладают непосредственной возможностью угадывать интенцию чужого сознания. И это раскрывает какую-то совершенно другую область исследования, которой не было у Лефевра.

стр. 105

Кроме того, при частом общении с человеком или с текстом книги возникает ощущение, что ты всё это переживаешь, попадаешь в какой-то другой мир, которого у тебя раньше не было. То есть ты входишь либо в какую-то совершенно особую картину сознания, либо начинаешь восстанавливать или видеть какую-то отсутствующую у тебя до этого картину объекта. И вот этот момент не связан с рефлексивными рангами. Потому что все эти рефлексивные ранги, несмотря на наличие разных рефлексивных оборачиваний, строятся на том, что некоторый плацдарм с некоторой расстановкой сил нам объективно дан и на нем до определенного момента как бы ничего не происходит. На самом плацдарме не происходит, скажем, изменение мерности самого человека при взаимодействии с другими людьми, а ведь в жизни это происходит постоянно.

С этой точки зрения, можно было бы сказать, что Лефевр очень точно нащупал действительно рефлексивные процессы, но он с самого начала анализировал и задавал их так, что анализировал только один феномен — рефлексию. А в нашей повседневной жизни (в спорте, политической борьбе, в прессе и т.п.) рефлексия оказывается переплетенной с целым классом других проблем, которые тоже всё время приходится учитывать. То есть выделять рефлексию в чистом виде интересно и важно, но это, так сказать, вопрос предметно локального эксперимента, связанного с тем, а как вообще может быть устроена сама рефлексивная функция, на каких «петлях» она держится. А если высвечивать некоторый класс процессов, в которых рефлексия играет важнейшую роль (мы об этом будем дальше говорить), то задача оказывается очень сложной, потому что приходится захватывать в рамки своего анализа не один процесс, а множество разных процессов.

Лефевр, с моей точки зрения, всем этим достаточно серьезно и много занимался; он сформировал ряд противоречий, которые до сих пор держат психологию, и вообще раздел социальных наук, а именно — показал, что все существующие сегодня психологические методы и методы, распространенные в социально-гуманитарных науках, построены на старой методологии естественных наук, где объект оказывается примитивнее самого исследователя. Это очень важный момент. Все это выходит из старых представлений, связанных с изучением природы, которые разрабатывались схоластикой в Новое время. Для того, чтобы изучать природу, сознание исследователя должно быть сопоставлено или сопоставимо с природой. И с этой точки зрения, в схоластике очень четко разграничивались вопросы об изучении и познании Бога и вопросы о познании природы. (Очень сложно, например, ставился вопрос о возможности богопознания. Потому что для того, чтобы познавать Бога, нужно, чтобы твое сознание как-то Ему уподобилось, иначе ты не Бога познаешь, а Он просто издевается над тобой и смеется. Ты надул щеки и говоришь: «Я познаю Бога». А Он тебе подсунул догму в виде черта, ты ее описал, всем рассказываешь: «Бог вот такой». А потом тебя побивают камнями, потому что в результате оказалось, что ты просто поймал черта. И это все достаточно подробно обсужда

стр. 106

лось, существовали техники, связанные, например, с исихазмом — особом учении о культуре аскетического молчания.)

Поэтому существовало очень четкое разделение вопросов, связанных с познанием природы, и вопросов о познании Бога. Утверждалось, что для того, чтобы познавать Бога, человек должен пройти определенные ступени, то есть это всё можно брать только постом, аскезой, упражнениями, молитвой, где человек непрерывно себя чистит и прорывается на следующий уровень самого себя, то есть осуществляет духовный рост. И только через духовный рост он может быть как-то сопоставим и соотносим с Богом.

А с природой совсем другое дело. Для того, чтобы осуществлять познание природы, всех этих страстей не надо. Правда, важно иметь в виду, что если мы разделим две области (природу и Бога), то возникнет еще и третья, смешанная область, потому что можно изучать природу как творение Божье. Фома Аквинский как раз исходил из того, что природу надо рассматривать и изучать как творение Божье.

Но в Новое время произошло резкое отделение естественных наук и теологии, и началась разработка собственно методов изучения науки, где вопрос о самом изменении, развитии субъекта в процессе познания природы просто был вычеркнут как внешний и ненужный. Человек должен обладать хитростью и технической сметкой для того, чтобы вырывать у природы ее тайны, прорываться к ним. Но из этого как бы предполагается, что сознание исследователя не просто сопоставимо с природой, а намного ее мощнее. Если бы это было не так, то познавать природу было бы невозможно. И, собственно, эта методология (через Вильгельма Вундта и других ведущих психологов, тут не было никого, кто бы как-то в оппозицию ко всему происходящему что-то проводил, даже такие ученые, которые с самого начала настаивали на понимающих методах психологии, как Франц Брентано, Карл Штумпф, представители таких направлений гуманитарных наук, как понимающая социология, которые ратовали за то, что основное отличие этих гуманитарных наук в том, что в них требуется не столько объяснение, когда нужно вводить те или иные модели, сколько понимание) предполагает, даже когда утверждается необходимость понимания, что «я», в принципе, намного мощнее того, что я понимаю: «Я могу это понять!»

А Лефевр предложил встать на точку зрения, что объект исследования сопоставим по мощи с самим исследователем или даже мощнее его. Например, вы пришли изучать и рефлектировать заводской коллектив. Сплошь и рядом социологами проводится анализ систем таких сообществ. А на самом деле происходит все наоборот: заводской коллектив изучает, кто такой к ним на завод пришел, что он делает. Исследователю только кажется, что он провел глубинное исследование, получил все данные о коллективе, какая-то у него получилась раскладка, построил антропометрическую концепцию, а на самом деле коллектив изучал, что это за человек, какие у него ценности, какие он потом глупости будет про них говорить. И Лефевр говорит, что все социальные процессы, по всей видимости, устроены подобным обра

стр. 107

зом. С самого начала надо предполагать, что исследуемое (этим исследуемым может быть субъект, может быть группа, а может быть общественная система) устроено таким образом, что может играть в разные шутки с самим исследователем.

Кстати, еще Декарт это понимал, когда он строил свое рассуждение о методе, обсуждал вопрос о том, что является основным критерием, позволяющим с очевидностью обнаружить, спит он или нет:

«Я всю свою жизнь просто сплю, мне снятся сны, и при этом так жизнь хорошо построена, что мне кажется, что я бодрствую, а на самом деле всё это иллюзия, в которой я пребываю и сплю, сон ведет меня; потом просто просыпаюсь, чтобы уже умереть, есть такая очевидность перед смертью, а вообще, это всё сон, и даже проснуться не могу».

Декарта всё это очень заботило, и он провозгласил таким критерием осознание того, что он мыслит. А дальше Декарт, двигаясь к доказательству бытия Бога, рассуждает, что всё это правильно при одном ограничении, которое надо помнить: Бог не играет в злую игру с человеком. Он так все специально не устроил, все эти мысли ему не подсунули каким-то образом, создав ощущение того, что человек наконец- то проснулся и отрефлектировал, что не спит, а мыслит. А на самом деле, это всё определенная игра существа, более сложного и мощного, чем человек.

Воспроизводя мысль М.К. Мамардашвили, можно сказать так: то, что начал обсуждать Лефевр, есть возврат к старой проблематике, старым вопросам: как вообще возможно познание в гуманитарных науках? Почему человек, который считает, что он что-то может изучать в психологии, социологии, этнографии, допускает возможным это делать в онтологии, то есть рассматривает всё, противостоящее ему, как козявок, которых можно классифицировать, знать, как у них расположены нервы, усы, как-то их располагать? То есть он думает, что исследует, а на самом деле с ним играют в определенную, сложную, абсолютно не понимаемую им игру.

На этом, кстати, построена вся критика, проводимая современными религиоведами и людьми, углубленными в понимание оккультных вопросов, этнографии XIX—XX веков так называемых примитивных обществ, потому что даже это слово пришло как бы «снизу», — общество-то оказывается не примитивным, а традиционным. Оказалось, что современный европейский этнограф примитивнее того «примитивного» общества, которое изучает. А так называемые примитивные, на самом деле традиционные, общества с этнографами, которые пришли их изучать, затевают игры подобного типа. Во-первых, эти общества их (этнографов) не посвящают ни в какие религиозные, оккультные секреты, а демонстрируют профанные структуры. И отсюда возникает совершенно особое направление в этнографии. Кстати, очень интересная группа ученых (так называемых этнометодологов), которая достаточно долго работала в Калифорнии, издала книгу «Дон Хуан из племени Яки» (с одним из авторов я лично знаком). Книга во многом построена на аутентичных прогнозах, но в основном это изложенная в квазидетективном жанре критика европейского сознания, его по

стр. 108

пыток понять устройство традиционных обществ. Сюжет книги строится на том, что вас как бы доводят до определенной грани, где показывается, что человек вообще другой — он может уйти на небо (и есть такая реальность), там существуют четверки, семерки, которые задают некоторую полноту личности, а если эти четверки, семерки изолировать, то человек становится как тень, у него нет личности, он себя собрать не может и т.д. То есть на определенном шаге задается иной ход, причем достаточно достоверный, из которого следует, что самосознание европейца, построенное на определенных, достаточно жестких посылках (обязательное выделение себя как отдельного лица, как индивида, уверенность в том, что всё можно увидеть и понять), просто взрывается и разрушается.

Таким образом, Лефевр жестко выделил, что в социальных общественных науках и в психологии мы сплошь и рядом имеем дело с системой, сопоставимой по мощи с самим исследователем, а часто мощнее его, которая проводит с ним определенную рефлексивную игру.

А если начать разбираться в том, что означает понятие «исследователь», то всё меняется, поскольку исследовать нужно саму эту игру, где система эта уже не противостоит исследователю, а взаимодействует с ним. И проблема заключается не в том, чтобы анализировать объект, который вне меня, а в том, чтобы восстанавливать саму эту игру как тип взаимодействия исследователя и системы. Кстати, если потом эту идею как бы «опустить» на наиболее распространенные психологические методики, там получается очень интересная вещь. Есть такой достаточно распространенный (психологи это знают) метод Дункера, который называется «метод мышления вслух». Например, экспериментатор дает испытуемому задачу, тот начинает ее вслух решать, а экспериментатор записывает всё, что испытуемый говорит. При этом испытуемого просят проговаривать все мыслительные версии. И на основании анализа этой речемыследеятельностной продукции можно понять, как строится процесс решения задачи. Так вот, если сюда вводить идеи Лефевра, то всё меняется, потому что всегда существует определенная стратегия взаимодействия испытуемого с экспериментатором, которая еще должна быть восстановлена и определена.

В чем же состоит критика идей Лефевра, несмотря на достаточно интересные и острые его мысли о том, что рефлексия не что иное, как использование определенного рефлексивного ранга сознания, связанного со способностью отображать происходящее, и самих способов анализа происходящего?

Как говорилось выше, Лефевр вообще не анализировал и не учитывал процесс коммуникации, прямых взаимодействий людей, и за счет этого строил как бы такую идеализацию, модель, что рефлексивный процесс можно выделять, изучать, с ним можно работать в отрыве от всех других процессов. Это один момент.

Другой момент: важно восстановить историческую линию анализа рефлексии собственно в философии. Если анализировать эту историческую линию, то здесь важны работы Локка и Декарта, в частности, идея Локка о повороте сознания.

стр. 109

С моей точки зрения, фигура Локка вообще очень знаменательна. Существует целый ряд достаточно интересных локковских идей, которые до сих пор еще малоизвестны, хотя имеют определяющее значение для психологии, антропологии и теории сознания. В частности, Локк выдвигал такую идею, что человек такое очень хитрое и своеобразное существо, которое, в отличие от всех других живых существ, способно выращивать способности. Человек, когда нужно решать ка- кую-то задачу, специально для этого как бы «по заказу» может работать со своим сознанием и для этого даже создать орган, которого не было. В первую очередь имелись в виду такие способности, как фантазия, логическое рассуждение, дискурс и т.д. А собственно рефлексию Локк понимал (эта модель в его время только появилась) как поворот сознания на себя. Отсюда, собственно, и эта приставка «ре-» в слове «рефлексия», то есть «reflexio», «reflectere» — означает «изменяться», а латинская приставка «ге-» означает как бы обращенность на себя. Хотя «reflexio» в переводе с латинского означает «отражение».

В немецкой классике три фигуры олицетворяют три взгляда на рефлексию, которые являются важнейшими и которые до сих пор определяют все философские работы, — это Кант, Фихте и Гегель.

Идея Канта заключается в следующем: не всякое суждение нуждается в познании истины, но всякое суждение, всякая мысль нуждается в определении способности, то есть в рефлексии. Эта рефлексия осуществляется в особом месте сознания, которое надо специально обозначить, поскольку натурально это место не существует. И это место Кант называл трансцендентным местом. Отсюда он строил идею трансцендентной топики (трансцендентное — от латинского слова «transcendere», то есть «выходить за» или «выходить сверх»). По его мнению, есть такое место, где пространственно размечены разные типы способностей: суждения, воображения, рассудка (рассудочная способность). И в этом смысле, с теми или иными способностями связаны разного типа продукты работы сознания. Задача рефлексии — прежде всего установить, какой способностью определяется и задается данный продукт. Потому что осмыслен или бессмыслен тот или иной продукт, правильно он сделан или неправильно, определяется тем, какая задействована способность. В этом смысле Кант считал (так он себя без ложной скромности и ставил в этот ряд), что он, фактически, после схоластики является первым человеком Нового времени, который заложил гигантскую науку о сознании, связанную с анализом и определением этих способностей. Потому что одно дело, когда человек действует по правилу на основе отработанных категориальных и понятийных форм, — это принадлежит рассудку; другое дело, когда человек выносит определенное суждение; третье — когда человек начинает использовать фантазию; четвертое — когда включается его разум, который выходит за границы отработанных рассудочных форм, и т.д. А всё это человек схватывает с помощью рефлексии, где он прорывается не к продукту работы сознания, а наоборот, возвращается назад к восстановлению и выделению в этом самом трансцендентном месте,

стр. 110

где есть особая топика, этих разных способностей, которые у него действуют.

У Фихте взгляд на рефлексию совершенно другой, поскольку его интересовала проблема свободы (у него она прежде всего и связана с идеей свободы. И, как он утверждал в «Основах философии», его философия и есть идея свободы). Для Фихте рефлексия есть такой своеобразный акт, за счет которого человек восстанавливает то, как организуется сама его способность, и в силу этого становится свободен от обязательного осуществления данного процесса. Фихте говорил: «Я, например, смотрю на стену. Мне вменено на нее смотреть и ее видеть. Но, если я начинаю рефлектировать и схватывать, как устроено мое зрение, почему я вижу эту стену, то дальше моя способность становится свободной, она вольна смотреть или не смотреть, потому что я знаю принципы и правила, по которым я смотрю». И с этой точки зрения, утверждал Фихте, тот самый акт свободы своей спонтанностью как бы разрывает постоянную детерминированность и причинную обусловленность процесса, в который человек включен, и в этом самом акте свободы человеку впервые дана жизнь. А до этого момента он просто животное, которому что-то вменено, или, пользуясь языком Декарта, «он просто спит». То есть акт осуществляется в силу привычки, цикла каких-то естественных процессов, там духовного, человеческого ничего нет, а есть машинно-образное повторение каких-то форм и приемов: люди рождаются, вырастают, заводят детей, с ними возятся, а потом умирают. (Приблизительно так, как Поль Робсон пел в известной английской песенке про дачки: всё идет своей чередой, всё детерминировано, и все кончается смертью.)

Поэтому Фихте и определяет рефлексию как возможность разрыва, разделения причинно обусловленных, жестко заданных машинно-образных форм, которые человека пожирают и эксплуатируют. Фихте, обращаясь к библейскому пророку Иезекиилю, говорит так: «Жизнь в принципе, если брать ее в целом, устроена бессмысленно, потому что в ней нет жизни, в ней нет возможности свободы, нет свободного акта, а всё направлено на то, чтобы человека эксплуатировать и уничтожать». Для Фихте акт рефлексии и связан с возможностью осуществления этого свободного акта, где человеку впервые дается продукт деятельности в его сознании и психике. И за счет этого он становится вольным осуществлять либо не осуществлять этот акт.

Собственно в этой цепи рассуждений, с которой и начинается Фихте, еще слышны отголоски того, что делает Кант. Поскольку для Канта рефлексия нужна, чтобы определять, с помощью какой способности получается тот или иной продукт, а для Фихте она важна как обыскусствление этой способности и тем самым присвоение ее человеком.

А Гегель всё это вообще переносит в процесс развертывания субъективного духа в истории. С его точки зрения, любая способность есть продукт исторического развития. Люди научаются видеть прекрасное за счет того, что в течение тысячелетий это прекрасное так осознается: человек, начиная с колыбели, смотрит на разные образцы прекрасного, и глаз его начинает различать прекрасное. И в этом смысле, от

стр. 111

личие взгляда европейца от взгляда человека, принадлежащего к традиционной культуре, в том и заключается, что европеец имеет большее количество исторических образцов, и глаз его к этому приспосабливается и привыкает. А рефлексия дальше возникает как способ подъема субъективного духа над этой способностью. Получается как бы двойной процесс. С одной стороны, в истории всё время складываются человеческие способности на протяжении достаточно долгих периодов, а с другой стороны, индивид должен как бы «врастать» в субъективный дух таким образом, чтобы устройство этих способностей присваивать, делать своим достоянием. И возникает достаточно развернутая онтологическая картина, где способность, в которой рефлексия принадлежит этим самым процессам развертывания субъективного духа, приобретает онтологический статус.

Если с точки зрения немецкой классики (прежде всего философской продукции) кратко и адресно посмотреть на проблему рефлексии, то становится совершенно понятным (если взять работы Канта, Фихте и Гегеля), что идея рефлексивных процессов и рефлексивных исчислений, которую задал Лефевр, не может быть положена как самостоятельная. Потому что возникает основной вопрос: где существует эта самая рефлексия, которую описывает Лефевр? Да, она имеет практическое значение в военном искусстве, политологии, бизнесе, при работе со средствами массовой информации, для расчета сил в разных ситуациях противоборства. Но где эта рефлексия как таковая существует? У Канта, например, она существует в трансцендентном месте, позволяет обнаруживать разные способности. У Гегеля рефлексия есть механизм субъективного духа, который развивается в истории. А у Лефевра здесь возникает вопрос: где и к чему относится рефлексия, к чему она принадлежит, как она может быть выявлена?

Идея рассматривать рефлексию как процесс развертывания самих структур деятельности была предложена Щедровицким, согласно которому рефлексия была понята не как какая-то субъективная способность, которая у нас где-то там в сознании существует и обычно считается принадлежностью, так сказать, вечно мятущейся и себя изничтожающей интеллигенции. Народ просто пьет, а интеллигенция, так сказать, всё время находится «в рефлексивном запое», мучает себя рефлексией. Так вот, была сделана другая попытка освободить интеллигенцию от этой пытки, чтобы она ее не мучила, дать этому процессу объективное толкование. В качестве основной теоретической идеи рассматривалась следующая (об этом я уже в прошлый раз говорил, задавая схему акта деятельности): у нас есть некоторая деятельность, где деятель, используя определенные орудия и средства, осуществляет перевод исходного материала в продукт. У него есть орудия, которые он использует, есть цель, в соответствии с которой он всё это делает, имеется способность, точнее, способности. Кроме того, у него есть несколько задач, на которые он последовательно декомпозирует свою цель, и есть табло сознания, которое в этом акте деятельности направлено, скажем, на продукт (прежде всего фиксировано на продукте), но интенция сознания может быть направлена и на что-то другое.

стр. 112

И когда деятельность развертывается, человек даже не замечает, что действует, если у него всё получается. То есть акт деятельности осуществляется таким образом, что человек даже не полностью осознает, как он это делает. Известно, что некоторые определенные высокие уровни мастерства связаны с тем, что человек не осознает, как он это сделал. Всё происходит по известной фразе Лао Цзы, что высшее мастерство — это когда не видно мастерства. Так вот, его не видно не только внешнему наблюдателю, но и самому действующему человеку. То есть у него такой уровень тренировки, такая жизнь в том или другом техническом аспекте, что человек сам не рефлектирует, не может проанализировать, как он это делает. (Есть известный пример с многоножкой. Когда многоножку спросили, а как она переступает, у нее же тысяча ног! Как она двигается? Многоножка задумалась и не могла двигаться. Это в общем-то правильно, потому что если человек действует, то он действует, а если задумывается, то он стопорит действие, не может действовать так же эффективно, как раньше.)

Но все это хорошо до тех пор, пока не происходит в деятельности какой-то сбой: человек не может чего-то достичь в работе, что-то не удается, намечается какое-то рассогласование, связанное с переходом от исходного материала к продукту, у человека ничего не получается. И в этих случаях возникает такая своеобразная работа, где человек движется уже не по законам тех норм и способов работы, когда он должен перевести исходный материал в продукт в соответствии с заданной целью, используя определенные средства, а как бы, фактически, выходит из этого акта действия, становится как бы над ним. И этот выход называется рефлексивным выходом. То есть человек должен выйти за рамки акта и впервые посмотреть, а что он, собственно, делает, почему у него не получается, какие были цели, какие он использовал средства и какой продукт хотел получить, как он хотел этот переход осуществить. И всё это человек делает для того, чтобы следующий акт действия (в будущем) уже осуществлялся не так бесполезно, как первый акт. Но для этого нужно восстановить саму объективную структуру данного акта. До этого человек был внутри акта, а для того, чтобы понять, что его характеризует, надо войти внутрь схемы акта деятельности, и по законам этого вхождения его сознание начинает «видеть» то, что схвачено самим актом.

Другими словами, когда я, например, нахожусь внутри акта деятельности, то объективного знания о самом акте у меня нет, и следовательно, я определен теми целями, которые мне нужно достичь, использованием тех средств, которые у меня есть, и полностью двигаюсь и работаю по законам этого акта объективной структуры действия. Но если что-то застопорилось, то мне придется теперь на этот акт посмотреть со стороны, на то, что я делал, смотреть, фактически, из другого измерения. Это приблизительно то же самое, как смотреть на жизнь людей на Земле из космоса. Представить, проанализировать, что с ними происходит. Приблизительно, это то же самое, только здесь уже нужно будет объективировать жизнь цивилизации (эта форма выступает в виде объективации акта). И эта объективация осуществля

стр. 113

ется для того, чтобы суметь потом, в будущем то рассогласование, которое возникло при осуществлении данного акта действия, преодолеть.

В этом плане преодоление рассогласования акта, как правило, связано с одновременным анализом средства, которое позволило бы этот разрыв преодолеть и было бы адекватно самой этой ситуации. Потому что разрыв, или невозможность осуществить то или иное действие, связан обычно с тем, что у деятеля отсутствует адекватное для данной ситуации средство. И должно быть выработано средство, адекватное данной ситуации. Потому что либо берется не то средство, которое соответствовало бы данным целям, либо используется средство, которое не приводит к получению данного кодифицированного продукта, и т.д.

Но тогда в этом плане рефлексии придается объективная характеристика, в отличие, скажем, от немецкой классики. (Хотя у Канта способность — нечто объективное, но именно это позволило Гегелю рассматривать рефлексию в процессе самодвижения субъективного духа.) И можно утверждать, что сам рефлексивный акт это не что иное, как другой акт действия, за счет которого выделяется средство, которое используется в первом акте. Это как бы некоторый объективный процесс, в рамках которого получается средство, которое может быть затем использовано и применено в том акте, который является предметом рефлексии. И за счет этого получается, что рефлексия выполняет некоторую объективную данность. То есть это не произвол некоторого сломанного или уставшего интеллигентского сознания (когда человек как бы копается в себе, «бередит старые раны»), а выполняется каждый раз определенная задача, которая только и может этим процессом выполняться, а именно: происходит объективный анализ данной структуры действия, в результате которого сам анализ не просто объективируется, а выделяется средство, которое обеспечивает эффективность осуществления цели действия.

Может быть и совершенно другая ситуация, где тоже используется рефлексия, но там, например, нет разрыва действия. Деятельность хорошо протекала до какого-то момента, но в будущем нам предстоит такое действие, которое мы до этого вообще не осуществляли, что-то нестандартное. В таких ситуациях, когда надо «пойти туда, не знаю куда, принести то, не знаю что», речь, собственно, идет о творчестве. Так вот в этом случае выясняется, что никакого другого творчества, кроме как вида рефлективной деятельности, по всей видимости, нет. Все мысли по поводу того, что творчество — это какая-то невероятная спонтанность, где человек как-то по особенному расслабился, и из него «потекло», по всей видимости, просто блеф. На самом деле творчество устроено совершенно иначе. Осуществление того, чего до этого никто не осуществлял, в том числе, всё человечество, оказывается возможным за счет анализа и рефлексии достаточно большого массива актов действия, которые лежат в этой области. То есть само новое действие никто не осуществлял, оно действительно новое, но человек за счет того, что располагается «над» некоторым классом действий из этой области, оказывается способен вычленить то средство, кото

стр. 114

рое дальше может быть успешно применено в этом совершенно новом для него акте действия. Здесь точно так же осуществляется рефлексия, которая обеспечивает процесс выделения средства.

Итак, есть два совершенно разных процесса: один процесс, когда я осуществляю акт, у меня возникло затруднение, а дальше осуществляется выход в рефлексию. Собственно, такое движение называется рефлексивным подъемом из акта. То есть я находился в одной плоскости, у меня развертывался процесс в одной действительности, а теперь для того, чтобы сам акт стал предметом рефлексивного изучения, надо осуществить «подъем» (приблизительно так, как это уже описано в сказках, или точно так же, как барон Мюнхгаузен вытащил себя из болота за волосы). С моей точки зрения, эту характеристику барона Мюнхгаузена надо понимать не буквально, не так, что человек «берет себя за волосы и тащит», а понимать таким образом, что человек в нужный момент и в нужное время, что очень сложно, начинает рефлектировать и спокойно, трезво анализировать: что он, собственно, делает, по каким законам и как. И возникает этот феномен чуда: человеку удается справиться с ситуацией за счет того, что он начинает понимать, что он там делает не так. То есть свой предшествующий акт действия человек превращает в предмет, осуществляя рефлексивный подъем, выходя совершенно на другой уровень, поскольку, находясь внутри акта, он не может видеть акт действия в целом. Другими словами, это старый сократовский вопрос: что нужно с собой сделать, чтобы увидеть, как устроена Земля? Когда мы сидим в одном поле, мы видим там только поле. А для того, чтобы всё это начать понимать, нужно осуществить рефлексивный подъем.

Возможно и другое. Вот я лично, если есть такая схема, могу осуществлять рефлексию и чужой деятельности, не своей собственной. Совершенно не обязательно, что я должен рефлектировать только то, что делаю сам. И в этом случае я исходно как бы «притираюсь», «прицепляюсь» к деятельности другого человека (иногда по его просьбе, а иногда и без его согласия), для того, например, чтобы ему помочь осуществить рефлексивный анализ и выявить тот тип средств, который он там применял. А для того, чтобы мне это проделать, я осуществляю заимствование позиции. Сам-то я эту деятельность не осуществляю, но мне для того, чтобы получить знание о ней, нужно заимствовать позицию, то есть войти внутрь этой деятельности и представить, как она устроена. Кстати, на этой процедуре, хотя она не описывалась как рефлексия, в начале XX века строилось очень много так называемых работ по психотехнике (Эпштейн, Штеляри). Ставилась задача определить, как устроена та или другая деятельность, и человек должен был фактически, осуществить нечто похожее на заимствование позиций, и всё это проделывать.

Доказательством того, что такой инструмент существует, является эксперимент, который в свое время проводил А.А. Веселов: два человека играют в шахматы (специально подбираются два человека, приблизительно равные по силам), а третий, который в шахматы играет хуже первого и второго, ставится в качестве наблюдателя. И ока

стр. 115

зывается, что в случае, когда наблюдатель начинает подсказывать одному из игроков по ходу игры, как правило, тот, кому он подсказывает, выигрывает. Это очень известный феномен (шахматисты его хорошо знают), что если ты не сидишь за своей половинкой шахматной доски, а у тебя есть возможность восстанавливать и анализировать все поле игры в целом, то сама эта позиция является более сильной. Здесь даже может быть определенный разрыв в способностях: человек менее способный при попадании в эту ситуацию часто оказывается сильнее игроков.

Таким образом, действительная рефлексия, этот самый рефлексивный выход — не просто некоторый способ описания рефлексивных процессов, а объективный момент устройства деятельности. То есть, действительно, когда мы осуществляем (волевыми средствами) некоторую деятельность, то должны попытаться по законам любого искусства осуществить этот самый выход и занять рефлексивную позицию. И в этом плане возникает тогда совершенно другой взгляд на рефлексию, чем у Лефевра. Потому что рефлексия это не только и не столько работа с разными рефлексивными рангами [то есть возможность прокричать в рефлексивном конфликте, как та или иная рефлектирующая система (термин Лефевра) отражает ситуацию и другую рефлектирующую систему, отображающую ту же самую ситуацию], а некоторый процесс выявления объективных средств деятельности. Короче говоря, можно осуществлять, в том числе, и эту сознательную имитацию способов отражения другой рефлектирующей системой некоторой ситуации, но основная, родовая характеристика рефлексии прежде всего связана с анализом средств деятельности и обнаружением новых средств.

Следующий момент, который здесь возникает, — это пример, так сказать, «из другой оперы», но его полезно обсудить. Оказывается, что существуют разные направленности, два совершенно разных типа рефлексии:

1) ретроспективная рефлексия — та, которая обернута и направлена в прошлое, когда мы как бы восстанавливаем и анализируем средство деятельности, которая уже закончилась. Нам важно восстановить и проиграть, что там собственно было и как это осуществлялось. И определенный пласт техники, так сказать, деятельности в спортивных единоборствах, в политологии, конфликтологии, в частности, связан с тем, что люди способны в отсроченной рефлексии (то есть после того, как событие произошло), фактически, прожить все, что произошло, еще раз, за счет этого впервые получить информацию (и деятельностный опыт) о том, что, собственно, было. По всей видимости, деятельностный опыт и складывается за счет этой отсроченной ретроспективной рефлексии;

2) проспективная рефлексия. Различие ретроспективной и проспективной рефлексии очень существенно, поскольку проспективная рефлексия выполняет совершенно другую задачу. С ее помощью я, например, выясняю, как на основании всего того, что мною уже делалось и понято, на основании тех средств, которыми я владею, осу

стр. 116

ществить шаг, или действие, которое я никогда до этого не осуществлял, то есть как предуготовить себя к будущему. И более того, по всей видимости, временные модальности — прошлое, настоящее, будущее — делаются за счет рефлексии.

Именно с представлением о времени, скажем, в оппозиции к пониманию (про это я буду специально говорить дальше) связана рефлексия, а понимание связано с пространством, то есть образует пространство понимания (это отдельный вопрос). Нам тут очень интересна точка зрения Платона и Канта. Кант считал, что изометрическое пространство дается фантазией. Это все можно дальше обсуждать, но, по всей видимости, само разделение, само членение некоторого процесса, в котором мы находимся, на прошлое, настоящее и будущее вообще дается рефлексией. В этом смысле возникают всякие парадоксы. Например: если у человека проспективная рефлексия не включается, то для него нет будущего. Это не означает, что вообще нет будущего, будущее есть для кого-то, но только не для него, а у него будущего нет.

Есть очень интересная работа футуролога Элвина Тоффлера «Future shock» («Шок будущего»), где он обсуждает основной тип невроза, развитый в американском обществе (этому, собственно, посвящена книга), вызванный слишком резкими изменениями технологической структуры общества. Оказывается, что обыкновенный человек к этому не готов, всё время не успевает, постоянно находится в напряжении, отсюда все его стрессы и переживания. Соприкосновение с новым компьютером, с какими-то новыми системами у большинства людей вызывает не радость, что вот еще что-то необычное возникло, а достаточно тяжелое состояние неадекватности, невключенности во всё это. А это значит, что по тем или иным причинам у них не работает проспективная рефлексия, потому что к будущему всегда надо готовиться.

И второй момент. По всей видимости, вообще из прошлого в будущее тело и сознание человека переходят по-разному, и в этом смысле Декарт в своих дуалистических воззрениях, когда он утверждал, что человек так хитро устроен, что у него есть душа и тело (две разные субстанции), был прав. Потому что тело переходит в будущее по одним законам, а сознание и душа (потому что тело не рефлектирует) переходят туда совсем по другим законам. Проблема — как им соединиться, потому что если они будут не согласованы, произойдет невроз, то есть тот или иной тип разрушения, либо может быть тот случай (про который я говорил), когда душа вообще в будущее переходить не будет, откажет, то есть не включит проспективную рефлексию. Здесь, на мой взгляд, начинаются все наиболее сложные, с точки зрения рефлексии трех временных модальностей, проблемы, связанные с деятельностным и мыследеятельностным подходами к антропологии и здоровью, так как приходится обсуждать, как вообще сознанию дано время. А если что-то произошло с телом (например, подверглось разрушающему огню), тогда проспективная рефлексия тоже не срабатывает, и человек не попадает в будущее. Но это, правда, всё строится на том предположении, что объективного будущего, по всей видимос

стр. 117

ти, не существует, что у разных людей — разное будущее, а у некоторых людей будущего нет как такового, а есть либо бесконечно длящееся настоящее, либо бесконечные попытки восстановить прошлое, что тоже хорошо известно из бытовой психологии и социальных опросов. Неважно, к чему мы идем, хорошо будет или будет все хуже, но правильная организация сознания предполагает четкое понимание, что никакого возврата назад не будет, и «вытащить из прошлого динозавров» невозможно. А это требует определенной организации сознания.

стр. 118

ВЕРНУТЬСЯ
ПРОДОЛЖИТЬ